Правоверие и экуменизм в истории христианской Грузии
IV
И все-таки, каково было участие самих грузин в этом даре? Ведь никакой дар не может навязываться Богом человеку, также как никакая беда не может быть отвращена десницей Божией, если сам человек жаждет, стремится впасть в нее. Никто не может устоять в истине случайно, не пасть потому, что не нашлость куда пасть. История христианства в Грузии свидетельствует, что, если и можно найти какую-то определенную причину отсутствия в Грузии ересей, это, по крайней мере не безразличие представителей этой нации к вопросам веры.
Об этом в первую очередь говорит то, что история Грузинской Церкви – это история Церкви мученической. Народ, безразличный к вере, не мог бы пронести ее через семнадцать веков при почти беспрерывных жестоких гонениях со стороны персов-огнепоклонников, мусульман – арабов, турок, персов, затем безбожников. Вся многовековая христианская история Грузии украшена мучениками веры – от первомученика Раждена-перса, казненного огнепоклонниками-персами в V в.47, и девяти отроков из села Кола, убитых собственными родителями-язычниками в VI в.48, до митрополита Назария, расстрелянного большевиками в 1924 г.49 и исповедника католикоса Амвросия (+ 1927 г.)50. Особенно показательными в этом смысле представляются примеры массового мученичества, например, 100 тысяч жителей Тбилиси во время нашествия Джалалэддина (1227 г.)51 или тысяч клириков, монашествующих и мирян в период насильственной исламизации Аджарии в XVII-XVIII вв.52 или насильственного же переселения жителей восточной Грузии в Иран53.
Но уже древние «акты» грузинских мучеников являют не только «стояние» в вере, но и сознательное исповедание ее и опровержение неправых верований, противопоставленных ей. Мученик Евстафий Мцхетский (VI в.), живший во времена засилья персов-огнепоклонников в Грузии и сам перс, на допросе у персидского наместника подробно аргументирует, почему огонь не может быть богом.54 Священномученик Авив, епископ города Некреси (Восточная Грузия)55, современник Евстафия, сам провоцирует свою казнь, ибо «возгорелся ревностью Божественной и не позволил чуждому тому служению <огня> быть вблизи от него и возлил немного воды плохой и угасил его».56 Перед казнью он и словом обличает «безумие» огнепоклонников. Пространный спор о вере, теперь уже с мусульманами, присутствует и в мученичестве свв. Давида и Константина, казненных арабским полководцем Мурваном57. В аргументации святых мучеников, принадлежит ли она им или автору их жития, наряду с обличительной стороной наличествует и некий «экуменический» момент, признание относительной духовной ценности ислама. Ибо, хоть и отмечается бессилие этой религии в деле спасения, но в то же время признается, что Магомет отвратил своих последователей от языческого поклонения огню.58 Мученичество Авива Некресского дошло до нас в описании св. католикоса Арсения I Великого, жившего в IX в.59 К этому времени противостояние с огнепоклонниками уже отошло в прошлое, оставив память о веренице святых мучеников. Но во времена свят. Арсения все такими же актуальными оставались споры с ближайшими неправославными христианами – армянами. Близость и тесное общение придавало им постоянную актуальность. Показательно, что в книгу М. Сабинина «Грузинский рай», посвященную грузинским святым, включено несколько сочинений богословского характера и все они посвящены «армянской» тематике.60 Веком позже Арсения Великого, другой архипастырь Грузинской Церкви, уже упоминавшийся выше епископ Тбетский Стефан, повествуя о мученичестве св. Гоброна-Михаила и 133 его воинов, немало места уделил грехопадению «великого дома Армянского..., ибо апостолами проповеданную православную веру святой кафолической Церкви отвергли и богодухновенными соборами святых учителей учиненные правила церковные презрели».61 Критическому разбору учения Армянской Церкви было посвящено немало произведений, оригинальных или переведенных на грузинский язык с греческого. Позже, когда обширные области Армянского царства были отняты у мусульманских правителей и вошли в состав царства Грузинского, попытки наставить армянских братьев на путь истинный отнюдь не ограничивались соборными прениями и книжной полемикой. По крайней мере, писатель и общественный деятель Мхитар Гош (XII-XIII вв.) в своем трактате «О грузинах» жаловался не только на сильную антимонофизитскую пропаганду, но и на прямые притеснения со стороны не в меру ретивых поборников правой веры, вплоть до разрушения армянских храмов.62 Грузинская летопись сохранила нам и вовсе экзотический способ утверждения религиозной истины. Современник царицы Тамары католикос Иоанн, «человек, овеянный духом, сподвижник ангелов»63, по свидетельству летописца, но отнюдь не ангельски кроткий, судя по его действиям, занимал непримиримую позицию по отношению к Армянской Церкви, и даже знаменитого полководца и сподвижника Тамары Захарию Мхаргрдзели прилюдно дерзал именовать «семижды проклятым армянином». Когда на очередном соборе армянских и грузинских богословов, проходившем в присутствии царской четы и вельмож, бесплодные прения продолжились до сумерек, католикос Иоанн, «свыше ли Духом Святым исполненный, или доверившись правой вере, не ведаю», предложил своим оппонентам следующее испытание вер: «Дам вам пса одного и подожду три дня, чтобы ночи провести в молениях и мольбах к Богу. И держите пса три дня без еды. А другого пса дайте мне, три дня без еды буду держать, и ночи проведу в молениях и мольбах к Богу. И явится истинная вера. В третий день принесу бескровную Жертву и возьму частицу рукою своей, и хоть и непозволительно, положу перед псом, который у вас, и так же вы возьмите частицу и положите псу тому, который у меня. Чью съест, тому веры нет; вашу съест, вы постыдитесь; если нашу съест, мы постыдимся». Все, в том числе, и царица, были поражены предложением католикоса. Однако он настоял на своем. «Дело это не полагаясь на самого себя я сделал, - сказал католикос Иоанн. – Но делаю, уповая на Христа Бога. Положившись на православие, явим истину. Царица, поддержите меня ты и все грузины, большие и малые». В результате, по рассказу летописца, православные победили, после чего, Иванэ, брат Захарии Мхаргрдзели, и множестов армян перешли в православие64. Datur haec venia antiquitati65.
Напряженные армяно-грузинские межцерковные отношения чуть ли не единственный пример религиозной нетерпимости, направленной вовне. Впрочем, как уже было отмечено, армяне были не совсем чужие, слишком близкие во многих отношениях. Но зато много примеров такой же непримирости в отношение именно своих. Один из них, связанный с именем Сулхана-Саба Орбелиани уже был приведен выше. По возвращении из Западной Европы, Орбелиани, не без оснований обвиненного в симпатиях к католикам, пытались подвергнуть соборному осуждению.
То же самое пришлось испытать столетием позже грузинскому католикосу-патриарху Антонию I. За свои большие дарования, начинания и труды он получил наименование Великого. Даты его патриаршества – с 1744 по 1755 и с 1764 по 1788 гг. - отражают перипетии его первосвященнического служения, связанные именно с той борьбой, которая в Грузии велась с проявлениями религиозного инакомыслия. Антоний Великий, также как Сулхан Саба Орбелиани, был обвинен в симпатиях к католикам и был вынужден оставить свою кафедру. Он удалился в изгнание в Россию и там в период с 1755 по 1764 гг. возглавлял Ярославскую епархию Русской Церкви. Затем, после воцарения симпатизировавшего ему царя Иракли II, вернулся в Грузию к своему служению. Стоит обратить внимание, что Священный Синод Русской Церкви проявил меньше принципиальности и подозрительности и доверил признанному неблагонадежным у себя на родине, среди своих собратьев, гонимому католикосу епархию в центре Российской империи.
Антоний, один из самых талантливых и просвещенных людей своей эпохи, тем не менее, и сам не избежал роли гонителя и инквизитора. С конца XII века, когда был создан роман в стихах Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», и по настоящее время не было в Грузии более почитаемого имени и более любимой книги. Ее давали в приданое, писали к ней продолжения и дополнения, заучивали ее полторы тысячи строф наизусть, она стала учебником мудрости, любви к ближнему, любви к чужому, бескорыстной дружбы, самопожертвования, мужества, источником самых идеальных представлений, ее называют гениальной, бессмертной, а ее автор пребывает в первом ряду, если не на первом месте, среди самых чтимых представителей своего народа. И именно эта книга и ее автор на протяжении веков были в Грузии объектом жестокой критики. Причем критика эта была не только внешней. Завораживающее поэтическое мастерство Руставели дало импульс, можно сказать, конгениальной находке – заключать критические высказывания в руставелевские размеры и строфы и помещать их в рукописи «Витязя», так чтобы книга обличала сама себя. Из этих вплетенных, подсадных комментариев можно узнать, что больше всего Руставели были недовольны ревнители правой веры. «Эта книга не поминает Бога Троицей», «это книга персидская», т.е. подозрительная в смысле еретичности, - вот некоторые из критических отзывов правоверных читателей «Витязя». К слову, обвинение в непоминовении Троицы весьма поверхностное, ибо отпечаток троичности Творца и Промыслителя вселенной лежит на всем романе и Святая Троица, прямо не названная и не призываемая, осеняет Своим светом, благостью и любовью мир, в котором живут и действуют герои Руставели. Но, конечно, критика не всегда маскировалась таким своеобразным способом. Если правильна догадка знаменитого картвелолога, первого издателя и переводчика на французский «Картлис цховреба» Мари Броссэ, что упоминаемый анонимным Летописцем Шота Купри (Смола) – ce doit etre notre poete (это должно быть наш поэт), т.е. автор «Витязя», то можно почувствовать, какую неприязнь вызывал Шота Руставели, то обвиняемый в manisi pheroba - манихейской ереси (слав. «манентовой лести»), то в неимении никаких мужеских даров и нравов. Некий священник-стихоплет, повидимому не зная, как нейтрализовать вредное воздействие поэта, грозил ему – «я налипну на тебя, как грязь».
Католикос Антоний Великий стал одним из самых заметных звеньев в этой цепи, протянувшейся через века. По-видимому, будучи не в силах, в отличие от Летописца, отрицать или обойти молчанием исключительные дарования Руставели, он, тем не менее, вынес уничтожающий приговор книге, заключив, что, несмотря на все свои таланты, Руставели «вотще потрудился». Есть сведения, правда, оспариваемые, что Антоний не ограничился словесным уничижением великой книги и по его указанию был уничтожены почти все экземпляры первого печатного издания «Витязя».
Шота Руставели, Сулхан-Саба Орбелиани, католикос Антоний – все это люди великих дарований, принадлежавшие к высшей знати, любимцы царей. И все-таки, когда возникало, справедливое или нет, подозрение в ереси или отступлении от православной стези, все их достоинства и влияние не могли уберечь их от преследования и изгнания66.
Эта борьба – отнюдь не только достояние истории. Ревнители православия совсем недавно, несколько лет тому назад, добились того, что Православная Церковь Грузии, единственная из всех Поместных Церквей вышла из Всемирного Совета Церквей.
V
На протяжении всей 20-вековой истории христианства на Грузинской земле прослеживаются эти два явления – строгая ортодоксальность и доброжелательное отношение к людям иной веры. Лучшие представители христианской духовности в Грузии умели гармонично сочетать широту взгляда с верностью Христовой истине. Среди тех, кому эта гармония не давалась, кого неумеренная ревность о православной истине приводила к узости и нетерпимости, были люди весьма почтенные и даже святые. Но среди них, можно сказать, почти или совсем нет первостепенных фигур Грузинской Церкви, государства или культуры. Впрочем, и на солнце есть пятна. Преподобный Георгий Святогорец, защитивший римское православие перед византийским императором, в той же беседе отказался даже слушать об армянский вере, как о "злой ереси". Летописец, проявивший столько благожелательного интереса к монголам-язычникам, возможно, уничижал величайшего грузинского поэта и мыслителя.
Три Церкви, с которыми грузины имели тесное общение и влияние которых испытывали на себе в разное время – Армянская, Греческая и Русская, были носителями духа национально-церковной самодостаточности, те самые западные христиане, православие которых защищал Георгий Афонский, ездил как к своим единоверцам Саба Орбелиани и материально поддерживал в Грузии Гиви Амилахвари, нередко характеризовали самих грузин, как еретиков, «таких же, как греки»67и захватывали их монастыри и церкви на Святой Земле. А иноверцы чаще всего представали перед грузинами в роли жестоких гонителей, а то и смертельных врагов. И в таких условиях чудесным образом Господь хранил национально-религиозную самобытность и даже известную уникальность местного христианства, частью которой и был этот дух вселенскости и братского отношения к народам и верам. Хранил и тогда, когда Грузинская Церковь номинально перестала существовать, став в XIX веке частью Русской Церкви. И в это время возвышенные умы, те, кого мы можем считать наиболее верными выразителями исконного национального духа, высоко держали знамя правоверия и веротерпимости.
Святой Илия Чавчавадзе (+1907) в статье о Давиде Строителе, великом государственном деятеле, создателе единого государства, обновителе Церкви, непобедимом воине, освободителе страны от чужеземных расхитителей, покрывавших ее, «как саранча», и т.д. и т.п. – тем не менее, особо похваляет его уважительное, более того, духовно-приязненное отношение к мусульманам и армянам-монофизитам. В связи с присоединением в результате русско-турецкой войны некогда отторгнутых от Грузии южных областей с отуреченным грузинским населением, он горячо призывает принять грузин-мусульман как единокровных братьев, не притесняя их и не вынуждая к насильственному возвращению к вере предков
С началом XX века и восстановлением автокефалии для Грузинской Церкви открылся новый этап ее исторического бытия. За свою долгую историю Грузинская Церковь «разводилась» дважды. В начале VII века с Церковью Армянской и в начале XX века с Русской. Господу угодно было сблизить эти два, разделенные тринадцатью столетиями, события некоторыми приметными обстоятельствами. Оба грузинских предстоятеля в эти судьбоносные моменты носили имя Кирион, которое среди почти полутора сотен грузинских католикосов встречается всего трижды. В обоих случаях грузинская иерархия не желала разрыва и отчуждения. Но реакции тех, от кого грузины отъединялись, были одинаково бескомпромиссны.
Кирион I в последнем письме к армянскому католикосу Аврааму писал: “Если вы хотите исследовать и узнать нашу веру, я дал перевести и прислал вам книги четырех Соборов, которыми руководствуются римляне и которые проповедуются на Святом Сионе. Угодно вам или нет, но это есть наша вера”.
Армянский католикос, видя, что все попытки перетянуть грузинскую иерархию оказались тщетны, издал окружное послание, в котором сказано: “То, что было решено прежними пастырями относительно греков, повелеваем распространить и на грузин, - чтобы с ними не иметь никаких отношений - ни в молитве, ни в еде, ни в дружбе, ни в воспитании детей, чтобы не ходили молиться к Мцхетскому и Манглисскому крестам и в наши церкви их не допускали, и венчание с ними совершенно оставить. Разрешена с ними только купля-продажа, как с евреями. То же самое распространяется и на алванцев”.
Сходно с армянским католикосом поступил Святейший Синод, который в ответ на восстановление автокефалии Грузинской Церкви объявил ее иерархию безблагодатной и призвал православных русских в Закавказье не приглашать грузинских священников ни на какие богослужения, не брать у них благословения, не входить в “грузинские церкви”. Только, у армянского католикоса было то оправдание, что грузины, принявшие халкидонский догмат, сделались тем самым в его глазах еретиками. У Святейшего Синода не было и этого оправдания.
Деяния двух Кирионов сходны не только некоторыми обстоятельствами и именами главных действующих лиц, но и своими духовными основаниями. Разделение с Армянской Церковью в начале VII века имеет ясно выраженную направленность - стремление сохранить свое православное лицо и принадлежность к христианской экумене, а учитывая, что основная часть исторического пути Грузинской Церкви была еще впереди и одобрительному отзыву Прокопия еще предстояло придать непреходящий характер, то мы можем говорить о провиденциальности решения Кириона I.
Деяние, связанное с именем другого католикоса Кириона, - восстановление грузинской автокефалии в начале XX века, также имело духовную направленность. Здесь не было стремления к национально-церковной независимости только ради нее самой, как это обычно стараются представить авторы, выдающие это событие за банальный раскол, или даже ради восстановления элементарной исторической справедливости. Хорошо чувствуя своеобразие и богатство грузинского православия, явленные в веках, борцы за грузинскую автокефалию имели возможность на столетнем опыте убедиться, что в тех условиях, в которых существовала Грузинская Церковь в качестве экзархата Русской Церкви, она рискует утратить свое лицо68. А учитывая, что история христианства еще не завершена, мы можем говорить и о провиденциальности стремления католикоса Кириона III и его сподвижников возродить самостоятельность Грузинской Церкви с ее исконными и столь актуальными в наше время дарами.
В условиях террора и подавления, царивших на протяжении почти всего XX века, Церковь не все эти надежды смогла реализовать. Лишь сравнительно недавно наступило время, когда становится возможным привести в действие тот духовный заряд, который был заложен деянием поместного собора 1917 года, восстановившего автокефалию. Сторонниками широких связей внутри и вне Православия были первые патриархи возрожденной Грузинской Церкви Кирион, Леонид, св. Амвросий, Каллистрат. Все они, кроме убиенного в 1918 г. патриарха Кириона, были участниками поместного собора, благословившего на отъезд в Западную Европу молодого ученого Григория Перадзе, будущего архимандрита и священномученика, который не только развивал грузинскую патристику и знакомил мир с грузинским христианством, но и участвовал в международных экуменических конференциях, а в 1942 г. отдал в концлагере Освенцим жизнь, спасая от смерти поляков. Несмотря на сдержанное отношение к экуменическому движению своего времени, святой Григол не обинуясь свидетельствует, например, о богатой духовной жизни своего друга и учителя, протестантского ученого Лепсюса, которая вся прошла, как он пишет, под знаком Евангелия от Иоанна69.
Возрождение Грузии и ее Поместной Церкви было подавлено семидесятилетним советским игом. Грузинская Церковь была почти уничтожена, она не имела в течение десятилетий даже низшего духовного учебного заведения. Все это, конечно, препятствовало восстановлению независимости, "грузинскости" мышления членов Церкви.
В период возрождения религиозности, начавшегося в 70-ые годы, для многих вершинами и границами православной мысли представали сочинения о. Серафима Роуза и тогда еще не канонизированного свят. Игнатия Брянчанинова. Опять по поговорке «отца забыли, об отчиме слезы лили» были во многом преданы забвению заветы духовных светочей грузинского народа Иованэ Сабанис-дзе, Евфимия и Георгия Святогорцев, Шота Руставели, великомученицы Кетеван, Сулхана-Саба Орбелиани, Ильи Чавчавадзе, да и вся многовековая традиция грузинской христианской духовности, являющая, как мы старались показать, множество примеров терпимости при сохранении строгой православности. Есть примеры фальсификации, может быть, и неумышленной, этих заветов, когда, например, свидетельству Георгия Святогорца о православии римлян («и нет здесь никакого разделения, лишь бы вера была правой») придается противоположный, обличительный смысл. Но и этот период был отмечен некоторыми знаменательными моментами. Все это время во главе Грузинской церкви находился и поныне здравствующий Святейший и Блаженнейший Католикос-Патриарх Илия II (c 1977 г.), который отнюдь не являясь идейным экуменистом, тем не менее неоднократно становился выразителем духа, издревле присущего его Церкви. В 80-х гг. грузинский патриарх был одним из президентов Всемирного Совета Церквей. Он принимал участие в акте перезахоронения из Италии в Грузию великого сына грузинского народа, ученого и католического монаха, составителя и издателя «Истории католичества среди грузин», сборника исторических документов, названного второй «Картлис цховреба», Михаила Тамарашвили (Микеле Тамарати). В начале своего патриаршего служения он нанес визит в Ватикан недавно избранному папе Иоанну-Павлу II, а в 1999 году радушно принимал понтифика в Грузии. Прием, оказанный Иоанну-Павлу II грузинским патриархом и его паствой, дал Илие II повод заметить своему гостю: «Ваше Святейшество, Вы побывали в очень многих странах. Но я уверен, что нигде Вас не встречали с такой сердечностью, как в Грузии». В данном случае важна не точность оценки, а уверенность грузинского патриарха в том, что Грузия - это именно та страна, где римского первосвященника могут принять с большей теплотой, чем где бы то ни было в мире.
История грузинской духовности служит залогом того, что в церковном народе постепенно возобладает тот дух братства, примирения, терпимости, любви к единоверным и иноверным народам, который никогда полностью не угасал в местном православии.
"И будет некогда, и настанет то замечательное время, когда во главе христианства встанет один пастырь, и возвышенная молитва нашего Спасителя станет явью. Об этом молится столь горячо восточное христианство постоянно в своих литургиях ... и трудится для достижения этого единства. Будет некогда, и объединятся веры. Наступит славный день перед вторым пришествием нашего Господа, и объединятся не только Римская и Греческая церкви, но присоединится к ним и Евангелическая, которая также представляет собою храм нашего Господа, и о которой не можем сказать "и она существует", ибо действительно существует и осуществляет свои цели и задачи. Как объединятся они -... это является не сферой "научного исследования", но обязанностью каждого живого христианина. К какой бы пастве нашего Господа ни принадлежал тот, кто серьезно смотрит на царство Христа, тот увидит, что сущность христианства отнюдь не во вражде, зависти, подозрительности и разбое, она заключается в братской любви Господней паствы, и в один прекрасный день на древе нашего Спасителя эти три ветви переплетутся друг с другом".
Так смотрел на христианское единство в 1927 году будущий священномученик архимандрит Григорий Перадзе. Этот пассаж можно было бы счесть всего лишь неким общим «экуменическим» местом, в духе эсхатологических видений Владимира Соловьева, если в нем не просматривалась бы вся долгая история грузинской христианской духовности с ее давними традициями экуменизма, памятью об уникальной армяно-грузинской общности, с ее опытом пребывания в лоне неразделенной Церкви, попытками восстановления вселенских связей – с римским престолом, с испанскими, французскими, российскими государями, пафосом побратимства, который наиболее ярко и запоминаемо запечатлелся в трех витязях Руставели, представляющих разные народы и веры и совместными усилиями устанавливащих на некоторое время гармонию в окружающем их мире.